ЛОБ.
Мой третий и последний тесть, из святой троицы, был самым образованным. Троицу я не взяла в кавычки потому, что перед истинной правдива. Они все были образованны, как может быть выучен мужчина, рождённый в СССР - до войны, той после которой в начале второго десятка лет, я появилась на свет. Но о первых двух в другой раз, не в поспешности и не между прочим.
Папа, а я так называла всех моих тестей, за не имением своего папы, мой последний и самый истинный друг-мужчина, такой-же сильный и умный, какой бывает в жизни молодой женщины нравственным ориентиром по жизни, если кому также повезло - как и мне.
О его сыне, моём также и последнем муже - я умолчу, он из другого рассказа.
Папу звали Анатолием. Он был 1926 года рождения и естественно, что в начале войны ещё не был призван в ряды Красной армии, а с 1942 года уже находился в немецком концентрационном лагере Освенцим (Аушвиц).
Он выжил, вернулся в родное село, заочно окончил Одесский университет и стал учительствовать в школе.
Мало того, что он до войны успел окончить только полных 6 классов школы, а когда сдавал вступительные экзамены в Университет уже 27 летним мужчиной, только пару лет как вернувшимся из-за границы, списанный по ранению из органов МО за рубежом - он все-же сдал экзамены на 5 и 4. Он был уникален в своей жажде к знаниям.
На экзаменах он свободно говорил на трёх языках - германо-романской группы, а ещё на пяти славянских с диалектами. Отработав положенные его совести 20 лет учителем - ушел на пенсию.
И так, теперь уже коротко. Он меня любил, той любовью, которой любит профессор своего талантливого ученика. Он выглядывал меня за штакетник хаты так, как не ждала своего Одиссея Пенелопа. Он жаждал общения, споров и полемики.
Я с ним говорила обо всём, о романтизме в литературе франков, о модальных немецких глаголах и азотной подкормке кукурузы. Запретных тем не было. Он ждал моего приезда с внуками, а я тяготилась общением с его сыном, редким недотёпой и лентяем.
Мы нашли друг друга. Вдвоем нам было хорошо. Мы дополняли мир собою.
Я с ним спорила до кулачков, а он до захлопывания перед мною дверей с пожеланием не приезжать года три.
Эти споры и вечно недоговорённые до обоюдного признания истины, как бы были для нас обоих перманентным эго, задачи которого были только в одном - в общении и любовании нашими согласиями.
Но однажды я приехала к папе Толе по телеграмме - Анатолий Иванович умер.
Даже не раздевшись, прямо в пальто я подошла к открытому гробу в большой комнате без мебели, её вынесли. Склонилась над его желтым лицом, положила ладонь ему на высокий лоб.
Вот тут я всё и поняла, его лоб был так безысходно холоден, что руку я убрала с испугом. Я была просто вздорной молодухой, зачем мы спорили, кому мне теперь доказывать своё ?
Я вышла на воздух, во двор.
Стояла и кусая губы повторяла - папа, вы были всегда правы, а я просто дура.
Зачем мы все спорим, дети с родителями, мужья с женами, каждый с самим собой.
Ловите момент, пока ещё успеваете возразить или признать правоту живых.
Комментариев нет:
Отправить комментарий