Бег.

  

1.
  
В молодости ему приходилось часто летать. Боинги в те годы ещё не бороздили синеву неба Союза Республик на внутренних линиях, почти на высоте 12 тыс. метров, оставляя за собой инверсионные четырёх полостные усы отработанного керосина. Летать ему приходилось в основном на Тушках, но иногда случалось прошвырнуться на восток и на Илах, с комфортом высоких потолков салонов и стюардессами, говорящими на 6-ти языках. Наши самолёты оставляли за собой в небесах только две белесые полосы, в отличие от Боингов, с большим разлётом двигателей на крыльях. Даже у Илов сдвоенные турбины в хвостовой части лайнера, оставляли, хоть и широких, но только две полосы белых газовых, как рельсы, следа.

В эту командировку в Владивосток он летел на красавце Ил-96 М. Где-то за Уралом они сели на дозаправку. Над аэродромом начиналась метель. Был третий час ночи по местному времени. А если учесть разницу во времени, то бодрствовал он уже 20 часов. Глаза слипались от усталости. Пассажиров выгрузили и увезли в здание аэропорта на 50 минутный променаж по залу ожидания и возможностью пассажирам дозаправить свои желудки спиртным. Тяжелый день перед вылетом и несколько часов проведённых уже в воздухе сыграли на руку потребности добавить крепкого, так-как в самолёте стюардессы уже не наливали спиртного. Последний стакан коньяка был лишним, но понял он это, когда волна пассажиров транзитного рейса завертела его и понесла до автобуса, а затем выплюнула, как зазевавшуюся рыбёшку на берег, в салон самолёта на место у окна по правому борту. Его тут-же облобызал Морфей и дальнейшее он вспоминал в последствии с трудом.

Завтрак он проспал. Не то, что его не будили, его будили, но он сквозь дрёму этому противился, делая вид что глубоко спит. При смене эшелона, яркое солнце впилось ему в правый глаз и он проснулся окончательно. Видимо они шли на снижение, так шум болтовни пассажиров в салоне затих, и он открыл глаза и стал смотреть через иллюминатор в верх на небо, где пересекались четырёх полостные белесые следы, от недавно пролетевших лайнеров. Следы эти густо делили синь неба на квадраты, как ткань шотландских мужских юбок. Боинги, сообразил он, и удивился их количеству. Он обвёл мутным взором салон и опять удивился множеству пассажиров, говорящих на английском и японском, с явно восточной внешностью. Когда он увидел стюардесс с узкими припухшими глазами - понял, это не его самолёт. Теперь стало понятно, почему солнце светило по правому борту. Глянув на часы, он пришел в себя окончательно. Он уже давно должен был приземлиться в Владивостоке. Сосед по креслу, явно японец, улыбнулся ему и на английском поинтересовался, как спалось. Где мы, спросил он японца на английском, благо, что язык бриттов знал неплохо. - Подлетаем к аэропорту Нарита, так-как Ханеда из-за перегруженности не принимает. Ханеда ! Так это Токио ? Ес, Токио, с улыбкой подтвердил японец. Твою ж мать ! Мать, мать... Несколько минут он сидел в оцепенении, из которого его вывел воркующий голос стюардессы, попросившей пристегнутся перед посадкой.

Видимо в том аэропорту, где они дозаправлялись, он случайно, из-за того проклятого, а может и счастливого, последнего стакана коньяка, попал на борт иностранного самолёта, тоже видимо заправлявшегося там. Дальнейшее его пребывание на земле Восходящего солнца, было насыщено событиями, полными драматизма и резкой сменой жизненного курса и водоворотом новых обстоятельств. Японцам он сообщил, что хочет просить политического убежища в США. Его поместили в тюрьму, и несколько недель с пристрастием допрашивали и видимо, наводили по своим каналам о нём справки. Через месяц его отправили в гостиницу за колючей проволокой, километров за 70 от Большого Токио, недалеко от аэропорта Ханеда. Всё таки Ханеда его принял.
В Штаты он не попал, хотя с американским помощником консула имел две беседы. Видимо для США он интереса не представлял. В Советской армии он не служил, родителей военных не имел, не был связан ни с наукой, ни с номенклатурой. Художники для японцев и американцев - были интересны только, как объект для провокаций, на которые он не соглашался, хотя люто ненавидел коммуну как систему, но делать гадости своим соплеменникам не собирался. Ещё через месяц, он по линии Красного креста, оказался с начала в Вене, а затем и ФРГ. У немцев он получил бессрочный вид на жительство как политический беженец. Кто он, откуда, была ли у него семья - мы пока не знаем. Но узнаем в ближайшее же время, если это будет кому-нибудь интересно, а мне об этом рассказывать и дальше.

 
2.

Отчего он так любил летать ? Ведь сама процедура подготовки к полёту - покупка билета, загнанное внутрь   волнение, гулкое захлопывание дверей, надсадный рёв турбин на рулёжной дорожке - всё это не столько манило его, сколь пугало и лишало душевного покоя до отрыва шасси от бетонки взлётной полосы. И только когда лайнер выравнивал задранный нос, набрав высоту, он с удовлетворением рыцаря - победителя отстёгивал ремень и погружался в состояние эйфории. По традиции глянув в иллюминатор, на уже едва различимые дороги и игрушечные домики пригородов, проговаривал про себя - Ну что, взяли ? А я от бабушки ушел и от дедушки ушел, а от вас и подавно уйду. За ним никто не гнался, беглым преступником он не был, да и вообще никому не был нужен настолько, чтобы за ним надо было гнаться. Только в полёте он ощущал себя абсолютно свободным от общества, друзей, родных и дам своего мятущегося сердца.

Всё то, о чём может мечтать 25 летний выпускник художественного института - у него было. Перед женитьбой, путём сложного размена совместного двухкомнатного жилья со своей матерью, он стал обладателем комнатушки в коммуналке, а его мать переехала в однокомнатную квартиру, лить слёзы в одиночестве. Удачные халтуры в летние каникулы, позволяли ему безбедно прожить годы учёбы и купить старый жигулёнок, объект нескрываемой гордости и зависти бывших однокурсников. Брачный союз с молоденькой дурёхой - художницей, как быстро склеился на небесах, так-же быстро развалился, не выдержав первых же бурь совместного быта. Пострадав с месяц, он окунулся в жизнь холостяка, частично лишившись иллюзий о вечной любви до гроба. Работу он не искал, на работу его определило государство, отправив по распределению на скульптурную фабрику Художественного Фонда СССР.

Так откуда он приобрёл такую неудобную болезнь, как отклонения в психике ? А может это и не была паранойя, а всего лишь юношеский инфантилизм, в той нездоровой протестной форме, утвердившейся в многолетней борьбе с жизненным диктатом своей матери ? Он как бы и не культивировал в себе то, что попы называют гордыней, но многолетняя неудовлетворённость социумом и абсурдность происходящего вокруг него, того что эти годы власти называли - перестройкой, довершили его личностное возмужание. Может нахождение в небе, пусть и краткосрочное, давало ему ощущение свободы от условностей жизни, какой даёт покой и уверенность моллюску его ракушка. Небо было его пещерой и вооруженной крепостью одновременно.
То, что это болезненное состояние души, в то время он ещё не понимал, но внутренне себя уже подготовил к резким переменам в своей жизни. И однажды, улетев в командировку во Владивосток, домой из неё уже не вернулся.

 

Автор Эриния Адоба