ДВЕРЬ. Хроника.

От порога.

Коммуналка занимала весь второй этаж дореволюционного ветхого с деревянными перегородками и перекрытиями дома. Крепкими были только в четыре кирпича стены. Комнат было 7, включая одну большую гостиную о пяти окнах. Купец Шамраев построил этот дом в 1900 году.
Такой-же точно первый этаж занимал сам купец, его родители, супруга и два подростка, пятнадцатилетние сыновья, студенты реального училища.

Повар и лакей с женой ключницей жили во флигеле, занимавшем часть двора и небольшого сада. Флигель сгорел в гражданскую, оставив только первый венец гнилых брёвен. Сад вырубили и настроили сараев для жильцов.
Купца с семьёй испарила революция и на первом этаже на вечно утвердились конторы и непонятные бухгалтерии домоуправлений.
На втором этаже до 17-го года жили две купеческие дочери, девицы на выданье. Каждая занимала по комнатке.
Первую комнатку от входной двери, к которой вела отдельная от первого этажа лестница, занимала горничная - она же и прислуга-подавальщица за обеденным столом, который стоял в гостиной с роялем. Женскую половину отделили этажом от юношей для нравственности.
Портерная и кастелянская были совсем маленькие - по 7 кв. метров. В последней комнате с верандой над купеческой бильярдной внизу под нею, жила бонна-француженка воспитательница девиц.
Дальше по Г- образному коридору была туалетная комната и большой ванный альков, за матовыми узорчатыми дверями. Венчала коридор огромная кухня с голландскими плитами и духовками.
До революции в каждой комнате был дровяной камин. В 30-е годы в дом провели газ и камины переделали под кирпичные шкафы-обогреватели.
Я стала обладательницей портерной, выменянной на однокомнатную маме и мне с подселением из хрущёвки - двушки, перед ожидаемым скорым замужеством.
Я любила свою коммуналку, этот импровизированный паноптикум эпох и судеб. Потому так любовно её и описала, воспользовавшись рассказом старухи соседки - той самой горничной, ещё жившей при купце и его дочерях.
В бывшей комнатке горничной жил одинокий 90-летний старик, участник всех войн и побед.
Он с удовольствием открывал всем двери, включая и местных бомжей - просившихся умыться и пописать. Старик уже пребывал в глубоком маразме. Но отучить его пускать в квартиру посторонних было не возможно.
В огромной гостиной жил не менее прославленный инвалид и участник ВОВ, абсолютно спившийся дегенерат, три раза в неделю поджигавший мебель в своей комнате. По этой причине двери в его комнату-гостиную не было.
Далее три комнаты подряд занимали две фронтовые соломенные вдовы, врачи на пенсии и обе фронтовички и подружки. Третья - очень древняя старушка, уже знакомая нам горничная, жила в кастелянской.
Все трое были живые и крикливые старухи необычайной доброты и бестолковости.
Последнюю комнату с верандой обжил милиционер с беременной женой, женщиной сварливой и заносчивой.
Всего жильцов 8 человек и в дальнейшем предполагался 9-й - мой будущий муж.
Пролог повествования незатейлив, но перегрузив его подробностями - я заранее себе облегчила задачу. Назовём это оформлением сцены и вдохнём жизнь в коммуналку - событиями.

Комната № 1. Савватий Алексеевич Кутузов.

 

Комнатка старика имела 5 углов и стен. От гаражного бокса - половина и не более того. Кровать железная с провисшей панцирной сеткой. Под неё, под провис было подставлено ржавое ведро. Два других под испражнения стояли у кровати накрытые фуфайкой.
На кровати бурые от недержаний матрасы. Постельного белья не было, как и подушки - её заменял вонючий от древности тулуп. Стол укрыт газетами, которые дед Савватий просто таскал из соседских почтовых ящиков.
Табурет, комод и груда тряпья в углу, да на стене большая фотография полковника в мундире послевоенного покроя с двумя рядами пуговиц.
В магазины Савватий Алексеевич по дряхлости и забывчивости не ходил. Раз в неделю к нему приезжал сын. Чистенький лысый пенсионерчик с наглой рожей чистоплюя. Он всем говорил, что папаша в Дом ветеранов не хотят.
Он запирал свой нос прищепкой и выносил два полных ведра отцовских экскрементов в коммунальный туалет в конце коридора. В туалет деда Савватия, из-за неопрятности - не пускали соседи.
Единственной одеждой на старике была кальсонная пара неопределённого цвета. Сын привозил папаше на неделю ровно семь буханок тёмного дешевого хлеба. Сахар, консервы в банках и мешочек сухофруктов.
Чай или что другое для заварки исключались - чайник, даже электрический был под запретом. Кипятком и питьевой водой старика снабжали соседи из жалости.
Единственной радостью ветерана трёх войн и всяческих побед - было радио, которое никогда не выключалось.
Родился будущий герой и орденоносец в 1886 году. На фотографии пожилого полковника, от левого ряда пуговиц до правого в три ряда теснились ордена и медали.
Два ордена Ленина и один царский крест - особенно выделялись среди медалей. Ордена Красной звезды и Боевого Красного знамени, пять или шесть - располагались почти у горла в верхнем ряду.
Сынок докучливого родителя в 60-ё годы выселил из квартиры в центре в эту конуру, совершив родственный обмен, настолько запутанный, что никто и даже СОБЕС помочь ветерану не могли. Площадь жилья была в норме. Савватий жил интересом к входной двери в коммуналку - открывал двери любому при первом же звонке. От его двери, бывшей комнатки прислуги к входной, было всего два шага.
Моя поводырь по прошлому квартиры, та самая купеческая горничная, почти ровесница Савватия, Даня Матвеевна рассказывала, что сын получает за отца его приличную пенсию, ходит по его пригласительным к праздникам в ветеранский стол заказов, приносит отцу открытку с поздравлениями от государства и пакет леденцов.
На вопросы о судьбе отцовских орденов - отвечал уклончиво, намекая на деменцию папаши.

Комната № 2. Даня Матвеевна Сполох.

Даня Матвеевна Сполох по последнему мужу, в дев. Аглямова, на вопрос - каково её полное имя, всегда отвечала что так записано в паспорте. Даня родилась в селе Пыльна под городишком Обоянь за год до конца 19 века. В её шестнадцать лет по её душу приехал в село купец Шамраев.
Село славилось тем, что поставляло в город белую прислугу, то есть горничных и подавальщиц.
Обучать девочек для господской обслуги начинали с 10 лет в сельской школе, специально открытой для таких целей татарской общиной.
Их учили грамоте, чистоте гигиены и домоводству. Наниматели подписывали бумагу для старейшины села о благонравном проживании их девушки в доме. Деньги платились старейшине общины для будущего замужества. Девушкам выдавались сущие копейки на письма и марки. Стол и одежда были заботой купца.
После революции семья купца куда-то из города выехала, оставив Дане ключи от второго этажа и немного денег, с поручением присматривать за мебелью и вещами. Первый этаж купец продал, предварительно рассчитав всех дворовых, включая и бонну-француженку дочерей.
Второй этаж дома по ордерам жил. комиссий быстро заселился разношерстным людом, преимущественно работниками аппарата Наркомобраза. Даню не тронули, но намекнули что если хочет остаться - ей лучше занять маленькую 7 метровую комнату, копию той что досталась мне, что она и сделала, а какая из них была портерная, а какая кастелянской - она уже не помнила и сама, ей ведь уже было под 80 лет.
Мы с Даней быстро подружились, ей нравился мой интерес к истории квартиры и тому образу жизни, какой до революции вели купцы, инженеры и прочая сословная знать в собственном дворянстве, то есть люди из разночинцев получивших высшее образование.
В середине 20-х годов жильцов выселили, а все комнаты и кухню занял пошивочный цех. Дане предложили остаться при швейке, круглосуточным сторожем и помощницей. Ей всё равно светила только кровать в рабочем общежитии в комнате на 6-8 коек.
Швейка шила гимнастёрки для комсостава и нижнее бельё для Красной армии. Так Даня стала квалифицированной швеёй. Уже в начале 30-х швейку убрали, в квартиру вновь заселили жильцов, большей частью семейных, а комнатка её так ей и осталась.
Хотели ей подселить ещё пару девушек, но она благоразумно выскочила замуж за уже немолодого преподавателя Пром. академии и он из своего инженерного общежития перебрался к ней.
В 1935 году мужа арестовали в первую волну сталинских репрессий среди инженерно-преподавательского состава Пром. академии. Даню не тронули, она на швейной фабрике была уже комсомолкой и бригадиром участка.
Правда с должности бригадира её сняли, предварительно исключив из комсомола, но она была рада и месту рядовой швеи. Главное на свободе.
До войны Даня ещё два раза успела побывать замужем, но уже за простыми рабочими с заводов. Детей у неё не было. Да она и сама не хотела, время было тревожное и уверенности не попасть под молох арестов - у неё не было.
Ей пришлось несколько раз переписывать свои анкеты, так-как в графе муж, уже три раза были отметки - брак расторгнут в связи с арестом последнего и первого мужа. Кадровики морщили носы, но в допуске к пошиву кальсон и рубах не отказывали.
Война увезла Даню вместе с фабричным оборудованием в далёкий Узбекистан. Там она до 1943 года шила уже шинели и плащ-накидки из прорезиненной ткани. Хлебнула Даня военного лиха не много, но и этого глотка ей хватило на всю жизнь. Исколотые иглами пальцы она всегда оборачивала краем шали, а некогда стройная спина 45 летней женщины согнула швейная машинка, превратив её сразу в старуху.
Даня Матвеевна вернулась из эвакуации ранней весной 1944 года и на её удивление комнатушка в купеческом доме её дождалась. В квартире в военные годы при немцах были мастерские по ремонту чего-то военного, от которого пол был пропитан кислотами и машинным маслом. Ни мебели ни дверной бронзовой ручки немцы не оставили.
До начала полётов космонавтов Даня доработала на швейной фабрике мастером цеха. 15-летняя очередь на квартиру до самого выхода на пенсию так и не продвинула скромную труженицу к заветному первому десятку очередников. Мотивы отказа дать ей жильё как ветерану труда в Райисполкоме всегда были одинаковы - Ваш дом запланирован под снос, тогда и получите.
Замуж её никто не позвал, да и в послевоенные годы спрос на мужей даже среди молодых девиц был высоким. Дали Дане после смерти Сталина медаль - За доблестный труд в тылу.
А когда Даня вышла на пенсию, о ней и вовсе забыли. Вселяясь в коммуналку в конце 70-х я от неё первой услышала, что нас скоро снесут.


Комната № 3. Торохтий Николай Иванович.

А вот и наш сосед - пироман. Он жил в той самой гостиной что была без двери. Дверь в гостиную у купца Шамраева была не простая, а раздвижная из двух половин. В раздвинутом положении она открывала проход почти 2-х метровой ширины. Как она пережила две эпохи и две войны не известно. Дуб и кованные накладки гарантировали крепость и долголетие.
Гостиная была самой большой комнатой в квартире. Метров под 25 квадратных и на пять больших окон. Целая свора жильцов за первые пятьдесят лет жизни дома то дробила комнату на три, то на две - деревянными перегородками.
В 50-м году эту комнату, в то время разделённую на две, получила семья Торохтиёв. Сам Николай Иванович, его жена и дочь - подросток. Дядя Коля был инвалидом Отечественной войны, без одной ноги по полколена. Ходил на скрипучем протезе с коленом металлическим.
Он не был прославленным героем, но имел бойкий характер прощелыги и склочника. За членство в компартии и ладно подвешенный язык, да орден с парой медалей за взятые города в которых даже не бывал, инвалид - карьерист после войны стал членом многих комиссий при городских властях.
Дядя Коля ничего не производил и не изготовлял, кроме громких трескучих призывов на собраниях, дать чего-то стране и обеспечить сверх задания партии.
Жили Торохтии богато, если не роскошно по послевоенным годам. Ковры на полу и стенах, а в буфете хрусталь богемского стекла в серебряном обрамлении.
В еде они себе позволяли многое, выбрасывая в общее помойное ведро на кухне огромные куски заветренной колбасы и балыки.
Одевался дядя Коля по-барски. В начале в военные френчи с орденскими планками и полковничьими брюками на выпуск, хотя имел только звание капитана-инженера.
Носил он их поверх добротных ботинок, один из которых всегда был сморщен косолапостью, а второй с протезом выглядел как только что из магазина. А после в костюмы, какие никто никогда не видел - с мягким переливом.
Даня Матвеевна много чего рассказывала о прошлой жизни героя, потерявшего на фронте ногу по недомыслию, запустив нарыв и гангрену.
На войне Николай Говняныч, а его только так за глаза и звали, заведовал авторемонтной ротой и пороха сам не нюхал.
До смерти Сталина Говняныч терроризировал соседей угрозами отправить за 101 км. как врагов народа. Его все побаивались и презирали.
После смерти Усатого дядя Коля немного притих и с соседями почти не общался, ходил только в отечественных костюмах и завёл себе портфель из желтой кожи, срезанной с немецкого дивана ещё на войне.
Говняныч уже не выступал и в президиумы не рвался, а может его и не звали.
Выхлопотав себе хлебную должность в Горторге по линии снабжения, наш инвалид стал крепко закладывать, обзавёлся сомнительными друзьями и собутыльниками. Жена от него, после недельного отсутствия и запоя, ушла забрав дочь и оставив комнаты мужу, только вывезла часть мебели и несколько ковров.
После её ухода дядя Коля, поклявшись больше не жениться, перегородку снёс и бродил скрепя протезом по огромной комнате, как лев в вольере.
Всё чаще и чаще Говняныча привозили домой сослуживцы пьяного, а со временем и невменяемого после мерзких дебошей в ресторанах и пивных.
А после отставки Хрущёва Говняныча посадили за растрату. Но отсидел он всего 4 месяца и попал под амнистию как инвалид войны. Комнату у него не забрали, в ней оставалась прописанной его дочь студентка института, но жить не жила.
После отсидки дядю Колю турнули на пенсию. Остатки былой роскоши в виде ковров и хрусталя, отрезов ткани битых молью и засаленных костюмов - Говняныч спустил по пьяни. Комната его опустела, а каждые три - четыре месяца его забирали в Психиатрическую клинику с белой горячкой, на месяц-два, а то и более.
Николай Иванович превратился в животное и стал живым кошмаром для соседей по коммуналке. То пожары устроит, то наведёт дружков по пьянкам и выдворить их удавалось только с помощью участкового милиционера.
К тому времени как я переступила порог коммуналки, двери в гостиную уже не было. Её пришлось несколько раз ломать при возгораниях матрасов и очередной белой горячки у дяди Коли.
Вместо двери была занавеска, а брать в комнате дяди Коли было нечего, кроме разваленного и частью сгоревшего дивана, стола, 2-х стульев и груды пустых чемоданов, когда-то набитых трофейным добром, добытым Говнянычем на просторах побеждённой Европы.
Соседи уже с моей помощью пытались несколько раз выселить дядю Колю в Дом ветеранов ВОВ, но этому противилась его дочь, да и тронуть инвалида войны было не просто.
Так мы и жили с Даней, при вечно пьяном и сквернословящем Говняныче, старике полковнике Пушкине, пугавшем гостей кальсонами с разорванной мотнёй и двух докториц на пенсии, о которых следующая часть рассказа, да милиционере с беременной женой, к нашим проблемам касательства не имеющим, ибо даже в коммуналку из-за Говняныча он с женой проходил через чёрный ход, а туалет и ванна были между их комнатой и кухней.


Комнаты № 4 и № 5. Симочка Орлова и Арника Смоглова.

Обитательницы двух рядом расположенных комнат, две милые и бестолковые старушки под 70-ят лет. Моё вселение в коммуналку они восприняли настороженно, если не отрицательно. Молодая девушка, начнёт водить к себе женихов, а там и компании, гитары и магнитофоны с ужасной музыкой и шабашами.
Они обе, а по отдельности они не существовали, ходили вместе на кухню и в туалет - неделю ко мне присматривались и принюхивались. Насторожены были до крайности. Напряжение сняло одно событие - я варила на кухне борщ - студенческий в пятилитровой кастрюле. Обыкновенный борщик украинский, какой варят в сёлах, с луковой поджаркой, но вместо мяса пять банок кильки в томате. Ожидался приход друзей на новоселье.
Запах ещё тот, скажу вам. Даже старик Савватий пришлёпал на кухню, пояснив свой приход так - Думаю, не горит ли чего ?
Ему первому была и налита миска варева. Он даже всплакнул, сожалея что сам не донесёт. Отнесла сама, присовокупив белую булку и головку чеснока.
Полковник Пушкин теперь караулил мой приход уже в коридоре у входной двери на табурете. Вскакивал, открывал дверь сам, калеча мои пальцы с той стороны двери с ключами в руке. В спину всегда шамкал - такого борща я не ел с финской. Естественно, когда варилось горячее - первая миска была его.
Борщ наставился, накрытый полотенцем. Вдруг стук в дверь и на пороге стоят бок о бок Симка и Арнька, как их называла Даня Матвеевна, иногда цедя сквозь зубы им вслед - Ледины ссучищи. Смысл этих слов я поняла позднее.
Мы виноваты перед вами, попробовали ваш суп с килькой без спроса, но серебряными ложками, всё гигиенично, не сомневайтесь. - в руках у каждой были чайные ложечки, завёрнутые до половины в салфетки.
Очень вкусно и питательно. А это вам на новоселье от нас. - и протянули ложечки.
Симочка и Арника познакомились в 1945 году, демобилизовавшись и приехав обе к себе домой, по месту довоенного жительства в городе. Но ни родных, ни самих домов не нашли, кроме гор битого кирпича и остатков разворованных на дрова стропил.
Им обоим и вручили ордера в нашей квартире, где уже жила Даня и несколько семей, которые со временем сменили Торохтии и полковник Пушкин, хотя и до Савватия с дядей Колей проживало много людей, но они к нашему повествованию отношения не имеют.
Симочка и Арника до войны уже успели повыходить замуж и получить врачебные специальности. Даня рассказывала что у обоих и дети были, но то ли с родными не доехали до мест эвакуации, то ли просто разметала их война по дет. приёмникам и чужим семьям.
Тема эта была не обсуждаема, как и тема гибели мужей наших врачих, с их отдельных фраз объяснимая, что те оба погибли на фронтах. Хотя и это не без Дани, по секрету мне нашептавшей, что мужья эти живы и по паре раз приходили к бывшим женам - Симочке и Арнике.
На мои возражения, что это могли быть просто мужчины по интересу к женщинам, на что Даня скривив в презрении рот выцеживала страшные слова - Они сучки видать и до войны к пакостям были приучены.
О чём вещала 80-ти летняя старуха я не понимала, но делала вид что гулящих среди баб не одобряю. Господи, какие мои тогда были годы и познания жизни, кутёнок неразумный.
Даня была недовольна и тем, что врачихи прорубили дверь между своими комнатами и спали в одной. И правильно, говорила я, вдвоём веселее ...
Симочка была еврейкой, а Арника пополам финка и немка.
Симона Залмановна Златкис и Арника Генриховна Штосс. Фамилии последние у них были от мужей, но девические говорили тоже о многом. Симу от расстрелов евреев на Тракторном заводе и Арнику от высылки или советских лагерей спас призыв в армию, Симону хирургом на 2-й Украинский Фронт, а Арнику на Каспий, в отдельную зенитную бригаду.
Обе привезли иконостасы боевых орденов на тощих грудях, притом что Арника немцев живьём у своего медсанбата не видела, а Симочка со скальпелем часто спасала пленных раненных немцев, воплотивших по максимуму доктрину Гитлера - По еврейскому вопросу.
Жили мои старушки скромно, но чистенько, с салфеточками на древних диванах и комодах.
На их навязчивые просьбы познакомить их с моим будущим мужем, я с шутками отнекивалась. Но они настаивали, глупым клушам было невдомёк, что мой суженный уже после размена квартиры и вселения меня в коммуналку - получил гарбуза на тын, то есть полную отставку.
Пришлось им подставить моего друга, красавца и степенного ожирением Лёху, графика и экслибриста, страстного любителя розыгрышей.
Они его терзали расспросами у себя не меньше часа, поили чаем с вареньем, а когда он им починил картиноскоп 19 века, о двух окулярах и сменных картинках красот Парижа, они мой выбор одобрили, задумав Лёху похудеть.
Они расчувствовались в расположении к молодому художнику и подарили ему коробочку, запечатанную к стати бумажными медалями, дореволюционной работы - Перья 88-й нумер. Дом & Пассаж Деви. Санкт-Петербург. 1889 год. Лучшего подарка не было. Советские 88 - были дерьмо.
Мы с Лёхой открывали коробочку не дыша. 99 перьев, воронёной стали для ручек чернильных. Ни пятнышка ржавчины или коррозии. Перья поделили по братски, как "муж и жена". Мне, несмотря на его возражения - 50, ему 49.
Всё таки я невеста, а за мужа можно было найти и другого Лёху.
Старушки мне здорово помогали - вывешенное стиранное бельё на верёвках, ещё не досушенное исчезало, а возвращалось мне выглаженное. Отставленные грязные кастрюли на моём кухонном столе - к моему позднему приходу с лекций уже были вымыты, молча без показухи и нерастраченной любовью материнства, несостоявшихся обязанностей бабушек и прабабушек в полных семьях, которых не коснулась потерями война.
Старика Пушкина Сима-Арника снабжали кипятком и питьевой водой, лекарствами и нотациями - отдать им кальсонную пару для стирки, но без результата - офицер такого себе не мог позволить.
Говняныча они просто не замечали, даже если он лежал, выпав из сознания поперёк коридора - они помогали друг дружке за руки переступить тело, непременно добавляя - Смотри голубушка не вступи в Дрэк.( дерьмо, нем. )
Врачих Даня гоняла по их малолетству перед нею. Требовала пол в коридоре мыть за дядю Колю и Савватия, а меня запрещала вовлекать...
Много позже, повзрослев и заматерев я поняла, зачем прорубленная дверь, к чему тут Ледины дочки Дани Матвеевны и многое другое, до чего доводит человека скотское время и эпохи пропитанные кровью потерь ...


Комната № 6. Милиционер и его беременная жена.

Когда я вселилась в коммуналку, милиционера с женой ещё не было. Комната его была не такой огромной как у Говняныча, но вдвое больше моей бывшей кастелянской, а шут её знает, может и портерной, с окном в метр шириной.
Окно в пустующей комнате было одно и больше напоминало эркер во всю стену, выходящий на приличную веранду…
, частью застеклённую с прямым выходом на неё из комнаты. Была ещё вторая дверь из коридора, но за ветхостью заколочена, да и прежние жильцы на веранду соседей не пускали.
У купца Шамраева на веранде был отапливаемый зимний сад. Но когда камины ломали под газовые печи, веранда осталась холодной.
Когда старушки меня полюбили, то предлагали помощь в переоформлении моего ордера на большую комнату.
Но в ЖЭКе запросили взятку, а уж какие взятки со студентки - то они были гладки, как говорится в народной пословице. Да и для одинокого жильца норма была не ниже 6,8 кв. м. Так что шахер-махер наш не вышел.
Милиционера вроде как должны были и так через милицию осчастливить одно комнатной квартирой, но супруги ждали ребёнка и рассчитывали после родов получить двух комнатный дворец. Даня и тут всё разузнала, вездесущая наша аборигенка. Милиционеру она представилась старшей по квартире и коридору, предупредив - чтобы у неё не баловать.
Милиционер в начале показался неплохим парнем, но вот супруга его сразу противопоставила себя коммуналке. Первой пострадала я.
Гапка, а так милицейскую жену прозвали мои старушки, была Галиной, но по имени к ней никто не обращался. Так вот Гапка страдала токсикозом и унюхала запах масляной краски из под моей двери. Пришел её муж и категорически мне запретил писать мои живописи с растворителями дома.
Я перешла на гуашь и конфликт был исчерпан, но тихо тлел жаром в душе неуёмной требовательности Гапы.
Дядю Колю Говняныча при первом же пьяном крике - Сволочи, всех выпишу, милиционер звезданул под дых, правда без свидетелей и пообещал оформить в Лечебно-Трудовой-Профилакторий на год.
ЛТП для пьяниц было страшнее каторги на галерах и дядя Коля Торохтий практически онемел.
Полковнику Савватию Пушкину милиционер запретил выходить даже на порог его комнаты в кальсонах с разорванной мотнёй, в нательной рубахе неопределённого цвета и запахом помойки от немытого тела. Полковник на удивление милиционера послал матом, но лишний раз попадаться на глаза не желал.
Наш околоточный младший лейтенант грозился сгноить Савватия в доме престарелых, но видимо у него ничего не вышло, зато с сыном полковника он раскланивался как с начальником. Видно сынок тоже показал ревнителю закона - кузькину мать.
Четвёртыми, попавшими под удар были мои врачихи, пускавшие к себе на время экзаменов трёх девочек - абитуриенток. Комнатка вторая практически пустовала, а старушки несмотря на пенсии жили скромно, прилично тратясь на театральные годовые абонементы и букеты роз артистам.
Постоялиц врачихиных никто не видел. Приходили поздно, уходили рано. Разве что только на кухне грели чайник. Тут-то им и устроила разнос Гапуся, мол она не обязана ждать под туалетом по полчаса.
Гапкин муж пригрозил старушкам фин. инспекцией и ночными проверками паспортов. Врачишки мои подчинились, но то что милиционер имеет дело с фронтовыми офицерами и орденоносцами - не учёл.
Не прошло и месяца, как Гапку свезли в Роддом на сохранение. Осчастливленный свободой муж тут-же зазвал друзей в штатском с дамами и была устроена грандиозная попойка под ревущий магнитофон.
Милиционера старушки попросили соблюдать тишину и были посланы на Соловки. А тем только того и надо было. В 23-05 они вызвали наряд милиции к буянящей компании.
Встретили наряд они в кителях, офицерских юбках и сапожках. На кителях обоих были внушительные иконостасы медалей и по ордену Отечественной войны I степени. Погоны полковника и майора медицинской службы, горели мстительным золотым блеском, как золотые фиксы во ртах хулиганов.
Наряд старушкам откозырял и всю весёлую компанию разогнал, составив протокол в котором расписались свидетели - я и Даня.
На второй день милиционер пришел домой и по-кошачьи тихо проскользнул в свою комнату через чёрный ход у кухни. С того вечера ни Гапкиного мужа, ни саму Гапку мы больше в нашем куске коридора от входной двери не видели, даже по возвращении её с сохранения.
Гапу с огромным животом мы заставали только на кухне, но и она видимо не желала с нами видеться и сразу уходила к себе.
Усилиями Дани Матвеевны все соседи были настроены выжить милиционера и Гапу из нашей коммуналки. Я в заговоре не участвовала, хоть и сочувствовала обиженным, но и жалела в душе по сути глупого деревенского парня, доставшегося в мужья стерве Гапке.
Я с милиционерами и бандитами предпочитала в конфликты не вступать, зная наперёд как из простых парней должность и безнаказанность быстро делают скотов и душегубов, тем более что ни орденов, ни прошлых заслуг перед державой у меня не было.
Не было у меня и парня, готового меня защитить от оскорблений и подлости.
Свадьба моя не состоялась по причине молодости моего жениха. У него как говорили мои старушки, с моих скупых жалоб на него - В голове ещё ветер, а жопе дым.
В комнатку мою часто приходили друзья и соученики, иногда целыми толпами по 7-10 человек, так как я наверное одна имела отдельное жильё, свободное от родительского глаза и коменданта общежития.
Друзей моих встречал на их четверной звонок сам Савватий, заранее предупреждаемый мною. Он накидывал на плечи приличную скатерть из комода, придерживая её запАх одной рукой, а второй открывал замок, приговаривая - Дома, дома она, заждалась наверное.
Дядя Коля всегда замирал и прятался за газовым шкафом, когда слышал множественный топот ног, боялся что это его пришли забирать.
Три старушки одним глазом, в проём чуть открытых дверей, осматривали компанию и замеченные - тихо закрывались на внутренние замки.
Так мы и жили, тихо и по семейному, если бы не одно событие со мной - у меня остался ночевать парень ...


Комната № 7. Бывшая кастелянская или портерная, моя.

Заночевавший у меня в комнате парень не бог весть какое событие, ни в моей жизни, ни в жизни нашей коммуналки. Но вот последствия были драматичные, если не сказать фатальные для " тихой жизни " в квартире и стали предвестником кардинальных перемен.
По естественным причинам Игорь вслед за мной прошлёпал в ванную комнату,
а я вернулась к себе. И надо-же было такому случится, что два мужика - Игорь и милиционер, оба по раннему времени встретились лицом к лицу у туалета. Игорь приветствовал одетого только в треники мужчину - " Добрым утром ", а он сам, одет был только в спортивные трусики - а ля турист.
Милиционеру это не понравилось и он решил провести дознание, но чего там у них произошло позднее, я так никогда и не узнала, но на шум выглянула в коридор и увидела Игоря сидящего на милиционере и отвешивавшего тому оплеухи с приговором - А ты бы ручонками не махал, ты тут не милиция и погонов на тебе нет.
Мерзкая история. Игоря забрала уже одетая милиция, а их коллегу прямо в трениках забрала Скорая помощь, но то видно уже из ментовской хитрожопости и по Гапкиному наущению.
Игоря продержали до следующего утра в камере и отвезли в суд. Из районного суда Игорь вышел осужденным к штрафу в 30 рублей за нарушение тишины. Доказать сопротивление милиции и вину зачинщика драки не удалось.
Судья предложил при настаивании милиционером на версии о нападении - оштрафовать обоих и обвинения были переквалифицированы в бытовой конфликт. Судья посчитал, что когда оба мужчины видят друг друга впервые с обнаженными торсами, то тут не до должностей и званий.
Ну вот скажите, могла я после этого расстаться с Игорем и позволить ему и дальше жить в общежитии ? Через неделю милиционеру сняли лейкопластырь со лба и губы, а Игорь в сопровождении наших общих друзей переселился ко мне.
Ни на кухне, ни в коридоре у мест общего пользования боевые соперники старались не встречаться, попеременно гоняя на разведку меня и Гапку выяснить диспозицию противника.
Так мы прожили ещё три месяца, я, Игорь, врачихи, Даня, дядя Коля и Савватий в нежных отношениях - я по любви, а остальные в благодарности освобождённых народов от узурпатора.
Свадьбу нашу с Игорем мы отгуляли скромно, по-соседски на кухне под бутылочку Тырново с тортиком и врачихиным вареньем. Даже дяде Коле и Савватию были отнесены куски торта и по молочной бутылке сладкого компота. Подношения были приняты с благодарностью и клятвами в вечном уважении к нам всем.
Последним ударом по Гапке и её придурковатому офицеришке, стало желание последнего установить в своей комнате спаренный телефон к нашему общему, стоявшему на тумбочке в коридоре у дверей комнат врачих.
Старушки мои и Даня пошли жаловаться в Телефонный узел. Им там предъявили ходатайство милицейского начальства о служебной необходимости установки аппарата у милиционера. Но Даня Матвеевна отвергла все претензии к общему телефону и выталкивая орденоносных старух под начальственные очи, пригрозила прокурором.
По возвращении их домой, мы всем табором под общее " Ура ", милицейский проводок отрезали.
Бедная Гапка не вынесла подобного унижения и срочно была увезена рожать.
Гапку - Гапусю, как и её сына мы так и не увидели. Милиционер решил, что ребёнку и маме будет лучше у её родителей до тех пор пока нас не расселят.
Даня услышав это от милиционера, смекнула - откуда такая уверенность, что это будет скоро и старушки надраив медали рванули в Райисполком.
Домой они вернулись с сияющими лицами и наперебой рассказывали - что в следующий понедельник всем надо идти за ордерами.
Ах какая я умница, сказала я сама себе - что с невероятными усилиями успела прописать Игоря. А взять справку о беременности более 10-и недель - до понедельника успею по любому, а не дадут двухкомнатную будем тут сидеть, пока не рожу.
Немного поломавшись, районное начальство дало нам с Игорем ордер на двухкомнатную изолированную квартиру, правда на окраине города, но мы и этому были рады.
Все остальные, кроме Дяди Коли - претендовавшему на двухкомнатную, получили однушки, но как заслуженные в центральных районах. О милиционере и его семье никто даже не поминал, лишь бы только не встречаться более никогда.
Савватий умер в день переезда, отомстив этим сыну за все годы унижений. Ордер пропал, к неописуемому горю наследника.
Говняныча дочка, вписанная в ордер двушки - сдала в Дом инвалидов. Двухкомнатная квартира им была положена по разности полов.
Старушки получили свои квартиры в одном подъезде, но как сложилась их судьба - не знаю. От моей квартиры до них надо было ехать почти полтора часа, да столько-же обратно, а когда ...
В день переезда, в последний момент я заартачилась - хочу забрать нашу дубовую дверь в комнату, до истерики. Тогда Игорь дал грузчикам ещё денег и дверь уехала с нами.
Со временем мы её установили вместо входной картонной. А старый дом купца Шамраева снесли. На его месте построили общежитие.
Первое, что я делала возвращаясь домой, всегда ласково говорила - " Здравствуй Дверь ".

Автор  Эриния Адоба