Дуэнья.

В Ламанче ветер рвёт и мечет, 

А тут судьба всё чёт и нечет.

Петля дорог свела гнездо,
Лишь кукушонку всё равно,
У нежных крыл в пуху яйцо. …

Кто Санчо Панса песнь увечит ?
Осёл, давно уж в том замечен.

Дождём в затылок дышит небо,
Кихота манит в даль победа.

Дуэнья ждёт, Дуэнья манит,
Чужую душу прикарманит,
Любовь и Дона затиранит.

Слуге вина, к нему бы хлеба,
Для Росинанта надо - сена.  

 

Автор  Эриния Адоба

 

 

ДВА ВЗГЛЯДА.

НЕТ, НУ ОНО МНЕ НАДО В МОИ ГОДЫ ?

Наступает день и час, когда ты влюбляешься. Год, месяц, век - всё не важно. Эпохи в мусор. Есть только томление ... зачеркнуто, есть только зов природы ... перечёркнуто два раза.
Так что там с этим наваждением ? Физиологию оставим врачам и эротоманам.
Просто ты смотришь ему в лицо, просто смотришь - но ничего не видишь. Он смотрит на тебя или не смотрит - подсматривает, бросает взгляды, старается обратить на себя внимание или тихо изнывает от любви к тебе ...
Да, есть проявления этого чувства и в раннем телячьем возрасте. Сначала к отцу, к фото
артиста, образу сотканному из лучших черт литературных героев. Это было.
Лет в 11, когда мама ушла отца - я влюбилась в Бурляева. Он был так-же субтилен и несчастен, как наш дворовый пёс Гопка, помесь гончей и крутохвостого полкана.
Чуть позже, когда уже классная руководительница ходила к физруку раз месяц, подтвердить что физкультура в эти дни тебе противопоказана - я полюбила уже ближний образ.
Это был сын соседей. Сыну было страшно как много лет. То ли 20-ть, то ли вообще старик лет 25-и. Он учился в универе и ездил на спортивном велосипеде "Ласточка". Может он даже был спортсмен. Я писала ему записки, полные отчаяния и угроз утопиться. Записки я бросала ему в почтовый ящик.
Правда речек глубоких в округе не было, но уж поверьте, я бы нашла. А потом я узнала, что мои записки отдали моей маме.
Мама сказала, мама сказала что, в общем мама наговорила с три короба и я сразу повзрослела до молодой девушки.
А в 16 лет я оказалась в постели с мужчиной. Ну мужчина это так, половой признак. Точнее с таким-же соплежуем как и я. Мы просто любопытствовали, как щенки пробуют мир на зуб. Но он мне банально надоел. Мне не нравилось, что на кино и ситро надо бы объединять наши капиталы. Я его забыла как вчерашний букет палых листьев, оставленный на лавке в парке.
Хотите узнать что было до моего первого замужества, дофантазируйте сами. Но я честно признаюсь, что без любовной горячки не было ничего.
Сейчас, вспоминая эти первые чувства, я жалею что этих лет, желающих без меры любви и восторга - больше никогда не будет.
А может и не было никогда ? Хотя, всё же иногда, в редкие минуты блаженства ... - всё перечеркнуто многократно, замарано чернилами и слезами ...
Как-же без слёз ? Но счастья всегда было больше ....

ВОЗМОЖНЫЙ МОНОЛОГ.

Рвущиеся концы завязок на больничной рубахе до колен. Тапки на три номера больше чем нужны для того, чтобы в них поместилась бутылочка-фляга Амаретто.
Что за чёрт, почему 400 грамм ? Что это за объём для русской души ?

На двоих мало, а одной много. Твои глаза смотрят на меня, но мимо. Я делаю нервные перемещения вдоль окна, даже пытаюсь встать на цыпочки, только бы оказаться …в поле зрения твоих потухших зрачков.

Лови меня в них, не отводи своё - " будь ты неладна ", от моих глаз. Дай мне всмотреться, запомнить их, такими, хотя бы такими.
Мне нужно тебя запомнить. Любого, даже такого отстранённого и выжженного внутри.
Не стыдись своего страха, ты не приходил три дня, ну и ладно. Я же понимаю, будь проклято это моё вечное понимание неизбежного. Пьёшь наверно много, много, я же вижу.

Склера глаз розовая с красной сеткой лопнувших сосудов.
Молчи и не оправдывайся, я тебя понимаю. Мы договаривались - ты придёшь когда я тебе разрешу. Ну чего опять приполз побитым псом, шеей не вертишь, болит ? Молчи, болит.
Опять не ложился в кровать. Кресло тебя погубит, окривеешь, кто тебя возьмёт такого в мужья. Не возражай, не надо, ты обещал не оставаться одному.
Тебе надо готовить тёплое и паровое. Как там твоя язва, не морщи лоб, болит ? За Амаретто спасибо, но я просила Херес. Меня нервирует твоё пристрастие к дамскому пойлу.
Мужчины и я должны пить только крепкие напитки, а ты не возражай, я не хочу для тебя обострения язвы, а для себя гастрита.
Зачем ты принёс пакет с бельём ? Зачем купил всё новое ? Дурачок, нам не разрешают здесь одевать трусики и лифчик. Что значит для выписки, ты ещё веришь в такое событие - как выписка ?
Унеси это домой. Домой уже как-то звучит пошло, где этот дом, который уже никогда не будет моим.
Или отнеси это своей любовнице, если здесь всё новое.
Ах да - ты не можешь брать в руки ношенное ? Но я не держу в шкафу не стиранное.
Ты уже не бываешь у себя дома, теперь - у себя ? Ты ходишь к ней или нет, да говори - не стесняйся.
Мне уже на это наплевать, мне всегда было плевать на твои ...
Ладно, не буду. Дети звонят ? А, другое поясное время, они звонят, а ты уже или ещё пьян ?
Постыдись, вам теперь надо быть ближе, вы остаётесь одни. Вам будет тяжело, но что-же делать, вы уж постарайтесь не ругаться, когда повезёте меня ...
Как всё глупо, не вовремя, не с руки .. не так всё .. позже ... всё ...

 

Автор  Эриния Адоба

ПРОЩАЛЬНОЕ ВРЕМЯ.

За окном серо. Нормальное октябрьское утро. Ни тебе ни людям, как говорила моя покойная бабушка.
Седьмой час. Время быка и прощальное - ушло. Древние греки и нынешние с пяти часов утра до шести даже на разбой не ходили. После четвёртого часа быка воровать и разбойничать было нельзя. Пятый и шестой час отдавался любви прощальной.
Эти предутренние часы предназначались тем, кого ждала длительная разлука. Их так и называли эти далёкие греки - прощальные. Странные они были эти греки, прощальные часы.
Выдумщики они были эти греки, так я думала в то время, во времена безмятежной любви и счастья.
В четвёртом часу, когда тебя обволакивает и уносит в забвение час тяжелого сна - они называли часом быка. Они выходили на разбой.
Самое сонное время для тела. Оно вроде и не спит, но набирает по крупицам остаток ночи, грёз и сновидений.
Разбудить человека в час быка сложно, он ничего не слышит и не чувствует, вроде как каменеет.
Сегодня мы, друзья волонтёрского клуба, везём наших паралитиков к морю. В нашем хосписе так заведено. Каждую пятницу мы вывозим подопечных на берег Северного моря, пусть подышат далью.
Мой клиент стар, лет на двадцать уже пережил меня и своё время. У него волосатые руки и горделивый облик старого орла.
Он мне напоминает Жан-Люка. Тот был двужильный и силён необычайно, особенно в любви.
В Жан-Люке действительно жило двое мужчин. Он был неутомим.
На верфь грузчики приходили к семи утра. Уже с пяти он практически не спал. Боялся опоздать к наряду на работу. Те кто опаздывал получали дешевую работу.
Мой Жан-Люк всегда получал наряд на разгрузку мешочного груза. Там цены были приличные.
На разгрузку зерна брали только алжирцев и негров. Лопатой махать на элеваторе, где заработки были не ахти, Жан-Люк бы не пошел, даже и не проси, гордость не позволяла.
Конечно и там с голода не умирали. Мой Жан-Люк предпочитал мешочную разгрузку.
Рис, кофе, какао бобы - это его стихия. У меня в доме везде стояли короба и банки с кофе и какао.
После работы на пирсе выставляли стол и нарядчик выдавал всем деньги по ведомости. Если ты расписывался за сумму большую, чем получал, то на завтра тебя ждала выгодная работа.
Жан-Люк в ведомость по зарплате никогда не смотрел, он был безграмотен.
Так уж получилось по жизни. Даже если бы он посмотрел на цифру против его фамилии, то всё равно-бы ничего не разобрал. Нарядчики ему всегда давали денежную работу.
Сегодня с пяти до шести утра мы снова безумствовали. Точнее это Жан-Люк сходил с ума, а я ему вторила.
Мы не так часто видимся, чтобы я наполнилась его соками на целую неделю. Жан-Люк живёт с дочерью и её мужем с их детьми. Его жена умерла пять лет тому назад от горячки.
С тех пор он приходит ко мне один раз в неделю, переехать отказывается, говорит что так будет скучно. Я бы поскучала, но Жан-Люк настаивал на своем решении.
Может когда ни-будь, обещал он, даже не веря в свои слова. Не верила и я.
Ну да ладно, что есть, то есть, а лишнего бог не даст - это тоже из репертуара мой покойной бабки.
Мой хосписный старик очень похож на Жан-Люка. Такие-же волосатые и сильные руки, единственное что ещё двигается у старика.
Я бодренько приветствую его и целую в небритую щеку. Старик улыбается перекошенным ртом и пытается что-то сказать. Но кроме шепота с присвистом ничего не слышно.
Но мы понимаем друг друга и без слов. Его глаза смотрят мне в душу так-же как глаза Жан-Люка, когда он видел меня в агонии прихода счастья и нежности ...
В то утро, когда Жан-Люк был у меня последний раз, мне казалось что он пытается меня достать им до груди. Мне было больно и сладко.
Когда мы приходили вместе к завершению - он слизывал у меня с ямочки внизу шеи скопившийся в ней наш пот. А я перехватывала его губы и пыталась отобрать его добычу.
Он театрально делал глоток и показывал мне язык, опоздала мол. Я вцеплялась в его язык зубами и всё повторялось вновь.
Сегодня старик был по особенному нежен со мной. Глазами он показал на нагрудный карман своей куртки. В кармане лежала веточка с одним листочком. Может от груши, может от яблони. Пахла она садом.
И тут я вспомнила, Жан-Люка, когда его привезли в морг - то он держал такую-же в изломанном кулаке. Мне её отдали.
Жан-Люка придавило грузом в трюме судна.
Я взглянула на старика и слёзы потекли сами собой, от нежности к Жан-Люку, к этому старику, ко всем кого я любила, но так и не дождалась совместных просыпаний после прощальных часов ...

Автор  Эриния Адоба

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДУРДОМ.

Я не понимаю что я здесь делаю. Почему именно здесь - я догадываюсь, а вот зачем каждый день после подъёма я продолжаю с моими сокамерниками общаться - для меня загадка.
Ведь большой радости эти пустые разговоры не приносят, да и надоела вся эта круговерть хуже горького миндаля.
Вы ели когда ни-будь горький миндаль, я нет, но звучит это красиво. Вот и сейчас я начинаю ежедневную карусель из слов и новостей этого утра.
Тот мужик, что устроился у зарешеченного окна сообщает всем присутствовующим в камере, что ночью в океане опять пронёсся торнадо.
Кто ему это сказал - он не помнит, но повторяет об этом так уверенно, вроде сам испытал его силу и разрушительность. Мы все дружно начинаем обсуждать последствия урагана.
Какое мне дело до урагана, который был от всех нас в десятке тысяч миль ?
А вот эта дама меня уже начинает бесить. Вчера я дала себе зарок, что завтра, то есть уже сегодня - никогда больше не заинтересуюсь её достижениями в плетении макраме.
Боже она опять за старое, посмотрите мол новый узор. Будь она проклята со своим узором.
Но я смотрю, что-то комментирую, а зачем не понимаю.
Скорей бы же проснулся мистер фотограф. Этот каждое утро нам демонстрирует свои новые фото. Это он говорит что они новые, но мы то все знаем, что они уже недельной давности.
Он неплохой мужик, пусть считает что фотографии он сделал с утра, не жалко.
За большим столом не протолкнуться, человек пять сели на лавки вокруг него. Все говорят одновременно.
Ладно бы слушали друг друга. Так нет, все постоянно говорят и каждый о своём.
Вот женщина расхваливает ангорских кошек, суёт всем их изображения на открытках и утверждает, что ...
Боже я окончательно сойду с ума, у меня на кошачьи морды уже аллергия. Все сидящие за столом ей кивают одобрительно, даже одаривают кошатницу добрыми улыбками.
Но понимают ли они, что нет никаких пушистиков и хвостатиков, а есть только плоские картинки от которых пахнет кошачьей мочой.
Вонь уже просто невыносимая. Вы не думайте, мы не сумасшедшие, у нас тут в камере есть даже один академик. Так тот нас убеждает, что земле конец.
Я не знаю как там будет с землёй, но то что мы отсюда уже не вырвемся - это точно.
Конец наш близок. Мы не умираем, мы едим и пьём пиво, курим и бросаем пустые взгляды в окно, но ничего через него не видим.
Нас привлекают и манят наши лица и голоса. Молодая женщина с ребёнком с занудливой интонацией рассказывает всем, как лечить детский диатез. Знаем, слышали, уже выучили наизусть имена всех её детей.
Даже отмечали не раз как хорош её муж, хотя никогда живьём его не видели. Решила я как-то договориться со всеми заняться реальным делом, хоть языки изучать, а не сплетничать целыми днями на тему мужской и женской неверности.
Особого восторга моё предложение не вызвало, зато тему бедности и выгоды богатства мы мусолим уже второй месяц.
Кому оно нужно это богатство, если мы видим смысл только в дурацком общении и выслушивании маниакального бреда на любые темы, кроме жизненных.
Мы все здесь глубоко поражены вирусом убийства времени, своего и чужого. Мы маньяки. Здесь все находятся добровольно, дверь не заперта, но за нею нормальная жизнь - с цветами, поцелуями, слезами и отчаянием.
Это нам не нужно, нам нужны только мы.
Приходите к нам, оставайтесь.
С нами вы забудете все ничтожества вашей никчемной жизни за этой дверью, под названием Фейсбук.

Автор  Эриния Адоба

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА №4.

Мне в школе постоянно делали замечание о том, что моя форма не соответствует стандарту. Моя бабушка была Женский Мастер по пошиву платьев.
Ну мы с ней и изгалялись. То передник кружевной размером с тарелку, то бретельки в верху тоненькие как у лифчика, но когда по низу платья была пришита прошва с серебряным узором - меня выгнали с занятий, обозвав кокоткой.
В результате выпускной аттестат по поведению 4.
Гавкнулась моя золотая медаль. Ублюдки дебильной советской системы уже тогда сформировали из меня диссидентку.

Мадам Латынина, при всей её, кажущейся объективности и правдорубленности - клиническая идиотка. Где-то год назад, а может и два, я слушая её диалог с собственным сознанием, записала её сентенции. Даю дословный артефакт.
- А вы знаете, почему в России размер макарон совпадает с калибром пуль в автомате Калашникова ?
- Эта страна, готова в любой момент, начать производство вооружения, а не столь необходимых народу макарон.
Идиотизм мозга, позволяющий себя подставить на мелочёвке...

В благорасположении, а со мной и такое бывает, хотя и имею довольно вздорный характер, смотрю на лицо этого человека и пытаюсь понять.
Что убеждает его поступать так или иначе. Ведь если забыть, кто он по должности, то вполне адекватный собеседник, предшественник был куда истеричнее и невменяемее.
Говорит живо, несколько грубоват, прямолинеен,
скорее от страха дать неправильный ответ, чем допустить,
что слушатели поймут - что он демагог и воинствующе некомпетентен.
Возражений не терпит, по ходу беседы корректировать высказанное не может.
Психопат подавленного типа, сказывается многолетнее подчинение другим на уровне - молчать, кругом, пошел вон.
Распрощавшись на пятом десятке с погонами и перспективами роста, сохранил апломб и солдафонский юмор служаки. Свойственные людям мелким, завистливым и аморальным, личностные особенности привели к тому, что он приобрёл за два последних десятка лет вялотекущие шизофренические отклонения.
Злопамятен и предельно отстранён от всего живого и чувственного, что так свойственно представителям спецслужб Брежневского периода. Своих не сдает.
Но это строгое следование системному принципу, последнее время даёт, сбой. Трудно представить, что ум этого догматического сознания в состоянии принимать глобальные и независимые решения.
Любой свой поступок и принятые меры оправдывает на уровне инфантильного служаки, некими необходимостями, во благо довольно убогих идей.
Понимание того, что за свои ошибки и пренебрежение ценностью человеческой жизни и достоинства, придётся рано или поздно нести ответ - заставляет подавлять любые противления его делам и перспективным задумкам.
Видимо он уже давно маниакально не разделяет себя и якобы историческую необходимость подавлять и карать.
Думаю что уточнять фамилию не стоит.

Пьеса в одно действие.
И смех и грех. Смеяться грех, а не смеяться страшно.
А так ли мы все готовы, господа преобразователи жизни, к тому, что вы воплотите в жизнь после вашей победы над чудищем поганым ?
Рисуем весёлый задник к водевилю " Долой самодержавие."
Общий фон радует глаз - живописный двор местной психушки. Покрытие луж и ям новомодное - Собянинская плитка, задранная, как чешуя на дохлом карпе.
В левом углу - левые лозунги. В Правом центристские и Богохульные - " Матерь божья Путина сохрани".
Посерёдке нашистские и псевдо демократические, типа " Свободу бреда и не проплаченного слова ", как раз над отделением хроников.
Из левой кулисы, резво выбегает в рваном халате Жирик с ведром, набитым передовыми газетами "Вчерашний день", " Московский алкоголец" и "Всем известно".
Вмазав по ходу коленом под зад папе Зю и обозвав его капиталистическим ренегатом, потрусил к мусорному баку, с надписью - "Помои", опорожнять тару.
В правом углу сцены на лавке кого-то порят розгами. Поротые только Гудели. Кто порет не разобрать, такая многоликая слабоусатая личность, что понять кто Он, затруднительно, но что своих, догадываемо.
У входа Главного Корпуса Единых Однокорытников, Сплочённого сообщества голодающих с речки Ист - Ривер, патриотически настроенная часть Дурдома, режется в карты.
На кону ещё не початая бутылка с иноСранной этикеткой "Офшор Курильский."
Из окна второго этажа, где психопаты, слышен рефрен, набивший оскомину, - " Буду краток ".
Из отделения доходяг выносят под белой простынёй очередного " Федерального
Советника " из одноимённого фильма Никит Никитыча, из палаты, где лежат Царь, Усатый и Сам режиссёр.
А что народ ? Поинтересуется любопытный зритель? А народ БЕСмолдствует, ибо нет в этом Водевиле народа.
Он там, за оградой, ждёт проезда кортежа Главного Реформатора России, а кого не знаю,но догадываюсь. А вы ?

Однажды у Гены Онищенко, главного устрашателя сальмонеллы и прочих продуктовых изысков врагов Советск..., ой, ну конечно капиталист..., минутку, так какой её этой власти, охранителя и кремлёвского шута горохового, но исключительно проверенного СЭСлужбой России, случился приступ запретительства.
Гороховый санитарный, не путать со срочной психиатрической помощью службой, лекарь - переусердствовал и запретил самого себя. Теперь он старший по отделению хроников и отвечает за качество баланды в нашем Дурдоме.
Фссссююю - всосал Гена ложку супа Дрататуй и изрёк.
- Вполне употребимо, но бросив тревожный взгляд на парочку ожидавших его санитаров, воскликнул - только Онищенко я бы клал по меньше..

Притча от Эринии.
Пришел в храм некий человек и обратился к Батюшке со словами.
- Батюшка, примите деньги на вспомоществование храму.
Спасибо, сын мой. Всевышний тебя не забудет.
- Но у меня только маленькая просьба к вам. Вы мне Батюшка расписку за деньги напишите. Так мол и так, получено на храм от меня столько то, и распишитесь.
Тебе то на что она ?
- А вдруг как помру, а меня на небесах и спросят о добрых моих делах ? А я им вашу расписку. Очень в рай попасть хочется.
Сие невозможно, сын мой. А вдруг как там захотят архангелы проверить - все ли я эти деньги на храм потратил ?
- А разве это будет не так ?
Так не так, не тебе судить. А знать того, ты не знаешь, что архангелов из Небесного СК, не только кормить и поить надо, но и их начальнику долю передать.
- Хорош рай небесный, весь прогнил.
Подумал человек тот некий, да и забрал деньги у Батюшки назад.

Притча от Эринии.
- Здравствуй отец.
- Здравствуй сын.
- Прости мне всё.
- Не могу.
- Почему ?
- Я не судья тебе.
- А кто тогда судья мне ?
- Ты, и только ты, осудишь себя сам.
- Значит ты отказываешь мне в своём прощении ?
- Что-бы простить, нужно иметь за что, а ты перед мною безгрешен.
- Прости за будущие мои прегрешения перед тобой.
- И этого я не могу, ибо не допущу такого.
- Значит я получу прощение - если только я согрешу перед тобой ?
- Я же тебе сказал - я этого не допущу.
- А как ты это сделаешь ?
- Я убью себя раньше !
- Нет отец, я это сделаю раньше тебя с собой.
- Я прощаю тебя за эти греховные мысли.
- Значит я уже успел согрешить ?
- Не ты - я, ведь я ещё жив ...

И что такого в зиге от грека. Этот древнейший жест обозначает - Иду на вызов. Пора бы уже забыть атрибутизацию бесноватого фюрера.
Ну схарчил он символ Жизни - левостороннюю свастику у Цивилизаций живших 4-6 тыс. лет тому назад, да к тому же повернул её вправо.
Ну приплёл племя ариев к блуду римлян и южных народов, якобы прародителю арийцев Гитлеровского толка.
И что ? Свастика фамильный знак дома Романовых, а пучок молний не знак "SS", а бога-громовержца.
Пора уже в этот вопрос внести ясность.

В моей творческой юности были и Хейфиц с Салаховым, Налбандян и Сарьян, Глазунов и Пластов, Коржев и Сафронов, Комов и Церетели - безграмотный эклектик из дружного стада Брежневских ваятелей соцреализма.
Но это не мешало одних любить, а других игнорировать. Эпигоны и бездарности были всегда, пока искусство служит властителям и проходимцам. Переживём и это.
Всё, что людям надо - они сохранят и преумножат. Мне значительно ближе "Митьки", чем лизоблюдные шаркуны на кремлёвских паркетах.
Бог с ними, отхлынет эта пена, а кто захочет чистой волны, всегда найдёт в себе такт, чувства и мужество не окунаться в дерьмо.

Припомнился один случай. В системе Художественного Фонда СССР были скульптурные фабрики. Кроме дипломированных специалистов и скульпторов там работали и люди, не получившие художественного образования.
На одной их фабрик работал, назовем его Ивановичем, 60 летний мастер. Лет 40 уже.
Мог всё. Даже переводил в гранит и мрамор модели членов Союза Художников.
Как-то принесли ему гипсовый барельеф для перевода в гранит. Пока несли уронили и часть изображения кисти руки раскрошилась.
- Дочка, набросай мне пальчики, попросил он меня, ты же видела как было. Сложив пальцы кисти, как было, говорю - набрасывайте, свой глаз точнее.
- Да не умею я.
Был шок !!! Как не умеете ?
- Не умею и всё... Сделала набросок.
- Нет, говорит, ты мне в пластилине набросай, по рисунку не смогу, не умею. Ведь это барельеф !!!
Пришлось лепить. Копировальным инструментом, переносившем точную копию с модели в камень - он не пользовался, разве только обмерив линейкой.
На глаз, рубил гранит. Да рубил так, что авторы, обязанные сами довести работу в граните (авторская обработка), после Ивановича это никогда не делали, да и не все умели.
Это был редкий талант, алмазный глаз и золотые руки.
Иванович жил в пригороде, держал огород, свинью и корову. Крестьянин по жизни. О искусстве никогда не рассуждал, так-как имел довоенных 6 классов сельской школы.
Книг не читал. Был простонароден.
Вот он может и мог порассуждать о таинствах художественного восприятия образа и стилевых задачах, но видимо такие новомодные термины, как постмодернизм и эклектика, ему были до лампочки.
В оценках чужих работ был мягок, но точен, профессионально мастеровит.
- Там смягчи, а здесь перебрал, это ты тут не акцентируй, своди на нет.
Так поучал молодых. Всё через творческое ощущение формы. Чего стоят фразы о искусстве тех, кто не в состоянии отличить стиль от стиля, манеру от школы.
Подучили терминов и понятий, о структуре и сюрреализме. Одни слова. И пошла писать губерния.
А у Ивановича была всегда влажная макушка - это боженька его нет-нет да и чмокнет, одаривая его трудолюбие талантом.
Но и без этого судить о искусстве пробуют, если чувство реальности затмевает гордыня всезнайства.

Проблема "отцов и детей", со старением обеих сторон конфликта, не уходит, а только принимает другие формы. Взять хотя бы меня.
Я успешная в профессии женщина. 30 лет содержащая свою мать в режиме вменяемого потребительского коммунизма.
Мать прекрасных сыновей, несколько облысевших, но до сих пор упорствующих, в одарении меня внуками.
С сынами всё ясно, ненасытные почитатели мнимых свобод и удовольствий.

Судьба дала мне сумасбродные любови и трёх мужей, которых уже нет со мной по причинам моего бульдозерного характера и вздорности духа.
У мамани я, на пороге 60-летия - глупая, неслушащаямудруюмаму, непутёвая и неудачница, что для неё всегда было объяснением моих бабьих бздыков.(Слово её, беда моя.)
Верность теме - Мамаплохомуненаучит, даёт ей право тиранить меня, что я часто и успешно пресекаю угрозами одной улететь в Австралию кормить китов, в Конго спасать горилл и прочими мстительными фантазиями стареющей мегеры и мечтательницы.
- Ты одна и это ужасно. Со временем !!! (хотела бы я знать каким..) ты повторишь мою судьбу. О эта судьба, о эти страдания !!! Милая глупая старушка, не смирившаяся 40 лет назад с интрижкой моего отца на стороне и выбравшей одиночество, как голгофское несение себя.
Я терпимее и благоразумнее свой мамы - идеалистки.
Стоп - Эри, не торопись, много раз я говорила себе, может всё наладится. Но тщетно.
Может мама была и права. Прости я хоть раз, разлюбезным своим мужчинам их поиски Тойсамойединственной, не сидели бы две крайности в креслах и не смотрели бы друг другу в глаза с любовью и обожанием.
Ведь мы с ней так похожи. Кто знает... ах если бы... Разные проблемы " у отцов и детей ", а судьбы одинаковы...

Моя старенькая мама почти не слышит, но телевизор смотрит. Услыхав фамилию Сердюкова попросила озвучить информацию из телевизора.
Пришлось долго и занудливо объяснять, что мол Сердючке надели браслет и срок её грозит немалый.
- Жаль, сказала она, очень жаль. Мне всегда нравился этот артист.
- Какой артист? Удивилась я.
- Верка Сердючка, ведь он мужчина !
Отсмеявшись со слезой, всё ей пояснила, но смеяться ей не захотелось.
Она всегда жалеет чьих-то любовниц.

Перед поездкой в Россию мой старинный друг-пенсионер попросил привести ему фильм на СД. Какую-нибудь жесткую эротику на русском.
Привезла. А он жене ничего не сказал. В его отсутствие пришли к ним внуки подростки.
В очередной раз бабушка дала им совет не отрываться от русского языка и культуры.
Бабушка выбирая фильм на русском всучила пресловутый диск внукам.
На следующий день был грандиозный скандал с их детьми и установились доверительные отношения с внуками.

Святая правда.
Как-то утром, ещё тогда живя в независимой Украине, увидела в мусоре старинные книги на французском с репродукциями гравюр.
Присела на ящик с гнилыми овощами и давай перебирать и рассматривать. Пришла в себя часа через три.
А так-как одета была по-домашнему, местные бомжи приняли за свою. Угостили водкой и свежей булкой. Дали и сигарету, свои оставила дома.
Разговорились о технике гравюры и офорте с акватинтой. Один из бомжей в прошлом был антикваром.
Он помог перенести книги в дом, за что был накормлен и одарен бутылкой.
Мои соседи по дому сделали выводы - на следующий день перестали здороваться.

Русский сказочный фольклор. Сапоги - самоходы. Скатерть - самобранка. Ковёр - самолёт. Шарф - самоудушка.

Автор  Эриния Адоба

ДЕТСТВО.

Когда меня мама посылает за хлебом, то деньги она мне заворачивает в бумажку. Раньше она мне их клала просто в карман платья, но у остановки трамвая, где палатка " Хлеб ", на асфальте расчерчены мелом классики. Я прыгала и деньги терялись.

Это дети нарисовали классики, мы же утром отсюда едем в школу. А в бумажке они не выскакивают из кармана. А когда мы едем со школы, то пьём на остановке квас из бочки. Наша школа за мостом, через две остановки. А через скакалки мы прыгаем во дворе.

Мой папа работает на заводе мастером цеха. Он ещё заканчивает заочно институт. К 6 часам вечера мама меня посылает за хлебом и просит дождаться папу. Его завод против остановки. Там проходная. Я кусаю тёплую горбушку и жду, когда выйдет папа. Рядом с " Хлебом " распивочный киоск.

Папа идёт к киоску и покупает себе соточку в гранёном стакане. На сдачу дают ириску. Ириска достаётся мне. Я веду папу домой, а то как застрянет, то придёт уже весёлый. Бабушка говорит, что все заводские пьянь несусветная. А мне весёлый папа нравится, он меня садит на плечи, а я его кормлю горбушкой, как коня.

Во дворе мы не можем играть в классики. У нас во дворе нет асфальта, только земля и шлак. Шлак из печек, мы им посыпаем двор, а то пыль такая, что просто ужас. Шлак мы просеиваем через старую сетку от кровати. Хороший уголь отбираем, а шлаком посыпаем двор.

Я прошлым летом бежала, как сказала мама - ловила гаву, никакую гаву я не ловила, а просто споткнулась. Так я так животом проехалась по шлаку, что от сарафана остались только лямки. Я даже один сосок стёрла до крови. Я так ревела, что все меня жалели. Бабушка мне сострочила новый сарафан, называя меня - шлёндрой.

Моя бабушка модистка. Она обшивает всех тёток с нашего двора. Ну там платья всякие, лифчики из простыней и сарафаны на лето. К ней приходит даже врачиха из общежития и одна противная тётка, которая меня называет - деточкой, а я злюсь. Да и не нужны мне её конфеты, они шоколадом пачкаются.

Но бабушке этого делать нельзя. К ней иногда приходит вредная тётка и требует оформить патент. Даже лазит к бабушке в шифоньер и ищет крой и ткань. Бабушка когда садится за швейную машинку, то закрывает все занавески, а ткань прячет под матрац в комнате дяди Юры, а комнату закрывает на ключ. Когда та тётка уходит, бабушка желает ей лопнуть.

О майн вейн, плакалась старуха Болтянская, ну что за сына мне послал злой рок ?

-- У нас даже в еврейских семьях все алкоголики. -- Это не двор и дом, а вонючая клоака.
Оно и правда, у Болтянских пили все, даже 15 летний Миша и тот всегда ходил весёлый и резал ножом дермантин на соседских дверях, а вату в дырках поджигал.

В детстве у меня игрушек не было. Куклы я не любила. Мне нравились танки и алюминиевые мотоциклы. Но их мне не покупали. А ещё у меня был наш общий двор со столом под лампой, нашим сараем и дедовым гаражом.

Я просила купить мне велосипед, но папа сказал маме, что девочкам это вредно для чувственности. Велосипед мне давал Вася, а я ему носила отцовы папиросы.

Возле станции за мостом был клуб железнодорожников, а в нём библиотека. Я там брала книги о путешествиях на дедушкин абонемент. Это дедушка так решил.
Я у него взяла книгу Эмиля Золя и прочитала. Дедушка узнал и сказал, что эту дрянь мне ещё читать рано. А мне там понравилось про любовь.

Над участковым дядей Ваней жила знахарка баба Сухоручиха. Она лечила у людей рожу и крапивницу нашептываниями. Рожей заболел мой дядя Юра, у него распухла и покраснела нога, ниже коленки.
В больнице ему не помогло и его привезли домой. Эта бабка что-то пошептала ему над ногой и рожа прошла.

Кривая бабушка Вера, та что называла свою невестку гуляющей, напоила своего брата вареным табаком, чтобы его не взяли на войну. Его и не взяли, а отправили в дом дураков. Он до сих пор ходит косо и трясёт головой, а моя бабушка считает - что он как был с придурью, так с ней и остался.

Дядя Ваня ругался на Сухоручиху, что к ней ходят люди и топочут на лестнице. А те 5 рублей, что она получала от больного, дядя Ваня требовал платить государству.
Вот когда у дяди Вани живот и пах покрыла крапивница от водки, знахарка отказалась зашептать ему болячку. Дядя Ваня обещал загнать Сухоручиху за Можай и обозвал её черноротой.

Дудушке, когда он ещё жил с моей бабушкой в соседнем подъезде, по открытке в магазин, дали купить телевизор КВН и швейную машину Веритас из города Дрезден. Дедушка был ещё с войны инвалид и ему было положено.
Перед экраном телевизора стояла на железных лыжах большая линза. Внутри было парфюмерное масло и в комнате всегда пахло аптекой.

Приходили соседи со своими табуретками. Все щелкали семечки прямо на пол, а потом мы выметали пол ведра шелухи и бросали в печку.
Полякова дяди инженера жена, гордилась тем, что у них был трофейный радио-комбайн с проигрывателем пластинок.
Она ругалась, что всяким одноногим дают телевизоры и теперь к ним соседи уже не ходят слушать оперы.

Я когда была маленькая, то на меня, лежащую в кресле, чуть не сел папа. Мне было всего 6 дней и я весила меньше 4 кг. То есть папа почти сел, но замер, увидев глаза мамы и бабушки. Папа, как мне рассказывали, потом долго плакал навзрыд. Как это, это на в зрыд этот .. ? С тех пор у него болит спина, и он постоянно оглядывается присаживаясь.

Один как-то раз, мама опаздывала на работу, торопясь меня накормить перед школой. Пока мама ходила в комнату за хлебом, а хлеб мы держали только в комнате - чтобы соседские не напустили в хлебницу тараканов - пришла моя бабушка из соседнего подъезда.

Она спряталась за вешалкой, наверно хотела пошутить с мамой. Я предложила маме позвать бабушку с нами завтракать. Мама сказала, что сейчас только бабушки и не хватало. Бабушка услышала и обиженная ушла. А меня мама побила.

Вот что ещё, к нам во двор иногда на телеге с конём приезжал татарин. Он у нас детей, просил принести из дома старую одежду на тряпки, давая взамен красивые шарики на резинке. Мы носили, если родителей не было дома. Я отдала скатерть, она все равно была в чернилах.

Девочкам татарин давал куклы-голыши, такие с ванночкой. А мальчишкам за старые брюки давал шарик на резинке, а за обувь даже картонный калейдоскоп с цветными стёклышками. За хорошие вещи татарин давал к куклам кроватку и одеяльце.

Некоторые пацаны приносили и новое, Ваське Полякову очень хотелось получить от татарина увеличительное стекло, а Димке Завьялову - пластмассовый пистолет. Они принесли Полякова папы новый пиджак и Завьяловой мамы сапожки на меху. Татарин им всё дал и даже прокатил на телеге до моста.

Нас потом родители ругали, но меня так, понарошку, а мальчишек родители излупцевали до розовых рубцов на спине. Мы их смазывали мальчишкам сливочным маслом, а они ойкали. Ещё нас дораспрашивал наш участковый дядя Ваня. Родители писали ему жалобу на татарина. Татарин к нам больше сам не приезжал, присылал своего племянника Азамата. 

Да, я вам ещё не рассказала про наш двор. Двор у нас был большой. От заборчика вдоль железной дороги, того что у старого Глёда, если кто не знает - так это дерево такое с кислыми ягодами, до забора завода - 200 шагов моих или 160 Димкиных, ну так он и старше меня на два года.

По вечерам во дворе, за общим столом, собирались наши отцы и дедушки - сыграть перед сном в домино. Над столом висел железный абажур с очень яркой лампочкой. Выключателя у лампы не было.
Просто лампу вкручивали на чуть-чуть и она загоралась.

В 9 часов вечера на стол клали тонкий войлок, чтобы громко не стучать. Мальчиков за стол к пьяным отцам не пускали, хотя матюки они и так хорошо знали. Девочек звали домой и никакие - "ещё немного и я скоро ", не помогали.

Туалет в нашем дворе был за сараями, в доме не было. Был только водопровод и слив. Грязная вода с кухонь по трубе текла в канаву вдоль железной дороги. По маленькому ходили в ведро. В каждой семье было в кладовке ведро. Если было две семьи, то у каждой своё. По утрам эти вёдра выносили. А если надо с газетой, то все ходили в общий туалет.

Больше всего девочкам нравилось сидеть за столом и слушать наших и чужих бабушек. Они ругали наших мам и пап. Одни говорили, что зять дурак и хам, а дочка не туда смотрела когда спуталась. Кривая баба Вера, жалела своего сына, ругая невестку, что та родила Степану близнецов, не пойми от кого.

Управдом ведро не выносил. Его жена тётя Маруся говорила что Семён ходит на работе, а я и сутки могу терпеть. Бабушки во дворе говорили, что они сливают всё в раковину на кухне, а потом там-же умываются. Их фамилия была Сыч, но их все называли - Ссычи.

По воскресеньям за доминошным столом, кроме отцов играли и мамы, но папы это не любили. От ударов по фанерному столу, многие дети пугались, а бабушки, сидевшие стайками на лавках у подъездов, вздрагивали.

Когда управдом Сыч Семён Иванович выгонял свой " Москвич " из гаража, дети кричали ему:
-- Старый Ссыч купил Москвич. - рассерженный управдом нас поправлял.
-- Не Сыч, а Хрыч, чему вас только дома учат ?

Мужчины по утрам уходили на работу, громко хлопая дверями в подъезде. После работы старались не шуметь, двери придерживали или держались за них. По всякому это бывало.

В среднем подъезде жила моя бабушка и мой дядя, мамин младший брат. Дедушка жил с какой-то другой бабушкой. Он приезжал к нам во двор только поставить машину в гараж на зиму или починиться. Когда мама пошла работать, нам дали комнату в бабушкином доме, но в первом подъезде.

Соседями нашими были сумасшедшая тётя Рая и её муж Ростик. Каждый день они ходили на рынок всё пробовать. Творог и сметану, вишни и сливы, даже пили подсолнечное масло с ложки, заедая хлебом. Я им завидовала.
А все считали, что они туда ходят жрать на халяву.

Мальчишки наблюдали за игрой в домино с крыши сараев. Когда костяшка домино хлопала о стол, пацаны палкой били по листу железа, усиливая грохот.
Отец близнецов дядя Стёпа, вскакивал и бежал к сараям, на ходу вытягивая из брюк ремень. Но разве мальчишек догонишь ?

Наш дом-барак двухэтажный. Двор, сараи, помойка и два гаража. Во дворе стол на деревянных сваях. Лавки вокруг. Бабки играют в домино. Тётя Люба и тётя Таня не играют. Одна рассказывает новости. Другая полуспит.

-- И такой-же он красивый, да ладный мой Марксик. - хвалит тётя Люба своего внука Марксэна. Маркс - Энгельс, это очень длинно.
-- Да что б он сдох, ваш Максик, все цветы мне зассал. - очнувшись от дрёмы выпаливает тётя Таня, имея ввиду дворового кота Максика.

Слёзы, крик, посылы скорой смерти, непонятки ... Все галдят, домино забыли.
Меня зовут домой. Поужинав, выхожу во двор. Бабки снова играют в домино. Тётя Люба расхваливает кота Максика. Тётя Таня в дремоте кривит недовольно рот ...

Днём стол принадлежал бабушкам, но они в домино играли мало, предпочитая карты.
По выходным, когда навеселе были не только дедушки, а и многие мамы с папами - бабушек прогоняли, чтобы не доставали, но мы не видели что.

Муж тёти Любы - дядя Ваня, служит участковым милиционером. Одиннадцать домов, зажаты в квартал двумя мостами, поперёк железной дороги. Вдоль железки дома в ряд.
С обратной стороны дома упираются в заводскую стену. 10 жилых бараков-полудомов и общежитие телевизорного завода - вот и весь участок дяди Вани.

В праздники, под стол во дворе, ставили бидоны с пивом, но папы больше любили вино, а тех, кто уже не вязал лыко, уводили домой.
Дети интеллигенции, а так нас называли только железнодорожные, о лыке знали мало.
Лыко мы никогда не видели, а посмотреть хотелось.

Дядя Ваня носит огромный живот.
Пуговицы форменной рубахи с погонами, ближе к серым брюкам оборваны тяжестью живота.
У дяди Вани висит на боку кобура. В кобуре пистолета нет.
Там из детского алюминиевого конструктора на болтиках и гаечках - муляж нагана. Только к ручке припаян пятак с кольцом от настоящего оружия.
При закрытой на клапан кобуре видно этот пятак от старого нагана.

Чужие думают что дядя Ваня вооружен. Настоящее же оружие дядя Ваня хранит в сейфе. Он побаивается, что наган он может потерять по-пьяни или его украдут собутыльники.
Он добрый и его все любят, кроме начальства, ну это он сам - так говорит. Раньше, до конструктора, он носил в кобуре огурец.

К интеллигентам причисляли и дядю Жана. Он играл на станции в ресторане на контрабасе. Нам нравилось рассматривать его пальцы. На левой кисти подушечки пальцев были прорезаны глубокими шрамами-рубцами от струн, а на правой на кончиках пальцев, всегда были кровавые водянки.
Бабушка говорила, что Жанчик на вокзале зашибает бешенную деньгу.
Мы дети, им гордились.

Когда дядю Жана убили цыгане, которые неделю жили табором под мостом у станции, ему в гроб положили смычок от скрипки. Его маму отпаивали, чтобы она не кричала.
А потом ещё когда хоронили отца учительницы Махлиной, то приходил еврейский дядя и пел над стариком что-то нудное.
Он бритвой при всех изрезал костюм деда Ады и Софки, чтобы не выкопали. Кому он нужен, его выкапывать, такого старого ?

Тётя Таня в тёплые месяцы нанималась в продавцы кваса. Её бочка с квасом стояла на трамвайной остановке. Отъезжая от остановки, перегруженные по утрам трамваи, сыпя под колёса песок - не всегда могли с первой попытки взобраться на мост.
Скрежеща тормозами и тренькая звонком, они медленно сползали назад, на остановку. Рядом с ползущим задом трамваем, шла билетный кондуктор и размахивала красным флажком.
Часть народа выходила из трамвая и в ожидании следующего, пила квас.

В школу мы ходили мимо бочки. Но утром нам кваса не хотелось. Зато возвращаясь мы его жадно пили. Пол литровая кружка стоила 6 копеек. Но мы покупали стакан за 3 копейки, бокал был не выпеваем до дна.

Тётя Таня меня выделяла из всех. Наливала стакан кваса без очереди и оплаты. Раз в неделю отец с ней рассчитывался во дворе нашего дома. Мы были соседи и дальняя родня. Как-то я с классом ходила собирать металлолом. Я угостила весь класс дармовым квасом. Мальчишки выпили по два стакана, а кое-кто и три.

При недельном расчёте за квас, отец удивился сумме. Он отказался платить эти три рубля, а тётя Таня сказала, что подаст в суд. Больше мне квас без денег тётя Таня не наливала.

Играем с пацанами в войнушку. Маленький фанерный гараж моего деда - штаб. Играем подъезд на подъезд, первый с третьим.
Во втором живут только девчонки. Из них враги не получаются. В первом подъезде живёт инженерия. Вася Поляков и Дима Завьялов, дети инженеров с завода, стены которого за нашим двором. Ещё там живу я и две девочки.

Ада, Софка и я - при пацанах разведчицы и санитарки. Я не из инженерных, мой папа ещё учится на конструктора. Ада и Софка дочки училки Махлиной. В третьем подъезде живут дети железнодорожников. Враги естественно они. Инженерские все - Наши.
Железкинские думают иначе. Мы вражеские, а они нашенские. Спор за принадлежность давний и бессмысленный. Всё равно победители всегда - Наши.

Я с Вась-Дим защищаем гаражи, деда и домоуправа. Других ни у кого нет. У деда инвалидка " Утюг ", у управдома " Москвич-401 ". Ада и Софка наблюдатели из палисадника с цветами и кустами сирени.
Мы богатеи - так о дедушке и семье управдома, болтают бабки за доминошным столом. Враги лежат на крыше сараев и ждут нашего наступления.

Нам всем по 10-11 и 12 лет. Вовка и Сашка, близнецы кочегара дяди Степана, того у которого вся спина в чёрных кружках от лечебных банок.
Есть ещё у врагов второклассница Зина, но она не выходит во двор, она с ангиной. Она смотрит из окна второго этажа за нами и пронзительно кричит в сторону сараев о наших передвижениях.

Сегодня мы отомстим врагам - Вове и Саше за то, что они в прошлое воскресенье взяли в плен Софку. Они её пытали куриным пером в нос.
А потом братья ещё хотели снять с Софки трусы, но так и не решив зачем, просто её больно щипали. Я тоже могу так ущипнуть, да так, что мало не покажется. Ну держитесь.

Дедушка Мустафа на самом деле был с фамилией Юдин. А имя Поликарп, ему заменили во дворе на Мустафа, из-за его любви к тюбетейкам.
Он жил бобылём, так бабушка называла одиноких мужчин. Даже она не помнила деда Мустафу женатым. Он жил на первом этаже и под своими двумя окнами, высаживал розы. Мы их воровали. Но домой мы их не приносили.

Все знали, что розы были только у деда Мустафы. Розы росли и у станционного здания за мостом, но туда нам ходить было строго запрещено.
Дедушка Мустафа нас детей, всячески обижал. То мяч, залетевший в его палисадник с розами, проткнёт ножницами, то плеснёт через окно мочой из ночного горшка.

Рыжего Димку он обзывал - горелым, а Ваську ни за что - дразнил шелудивым. Вредный был дед. Хоть он и обнёс свой палисад высоким штакетником, розы пропадали.
Это мы ему мстили, как могли. В палисадник мы конечно залезть не могли, а вот просунуть в щель между штакетинами длинный прутик с петлёй из верёвки на конце, было просто, как удить рыбу.

Розы мы относили в медпункт общежития. Нам там всегда давали гематоген и аскорбинку.
Бабушка называла Юдина тюрэмщиком, она знала много слов на Э. Экий, эдакий и даже слово - Эрос. Она говорила, что он был богом. А потом его запретили.

Мустафа назвал наших близнецов байстрюками.
Близнецы пошли на вокзал и там им объяснили, что они родились без отца. А их мама значит любила прогуливаться.

Близнецы слили керосин из керогаза в бутылку и полили им розы.
Их отец дядя Степан узнал об этой истории и дал им обоим ремня. А так-же пообещал вырвать Юдину ноги.
Розы больше в палисаднике не росли.
 

Автор  Эриния Адоба